Неточные совпадения
Притом их связывало детство и школа — две сильные пружины, потом русские,
добрые, жирные ласки, обильно расточаемые в семействе Обломова на немецкого мальчика, потом роль сильного, которую Штольц занимал при Обломове и в физическом и в нравственном
отношении, а наконец, и более всего, в основании натуры Обломова лежало чистое, светлое и
доброе начало, исполненное глубокой симпатии ко всему, что хорошо и что только отверзалось и откликалось на зов этого простого, нехитрого, вечно доверчивого сердца.
И точно так же, как праздны и шатки были бы заключения астрономов, не основанные на наблюдениях видимого неба по
отношению к одному меридиану и одному горизонту, так праздны и шатки были бы и мои заключения, не основанные на том понимании
добра, которое для всех всегда было и будет одинаково и которое открыто мне христианством и всегда в душе моей может быть поверено.
Уже входя в детскую, он вспомнил, что такое было то, что он скрыл от себя. Это было то, что если главное доказательство Божества есть Его откровение о том, что есть
добро, то почему это откровение ограничивается одною христианскою церковью? Какое
отношение к этому откровению имеют верования буддистов, магометан, тоже исповедующих и делающих
добро?
Деньги от купца за лес по второму сроку были получены и еще не издержаны, Долли была очень мила и
добра последнее время, и мысль этого обеда во всех
отношениях радовала Степана Аркадьича.
— Да я полагаю, — ответил Базаров тоже со смехом, хотя ему вовсе не было весело и нисколько не хотелось смеяться, так же как и ей, — я полагаю, следует благословить молодых людей. Партия во всех
отношениях хорошая; состояние у Кирсанова изрядное, он один сын у отца, да и отец
добрый малый, прекословить не будет.
— Я думаю, что
отношения мужчин и женщин вообще — не
добро. Они — неизбежны, но
добра в них нет. Дети? И ты, и я были детьми, но я все еще не могу понять: зачем нужны оба мы?
Там, где край тесно населен, где народ обуздывается от порока
отношениями подчиненности, строгостью общего мнения и
добрыми примерами, там свободное употребление вина не испортит большинства в народе.
— Если бы была задана психологическая задача: как сделать так, чтобы люди нашего времени, христиане, гуманные, просто
добрые люди, совершали самые ужасные злодейства, не чувствуя себя виноватыми, то возможно только одно решение: надо, чтобы было то самое, что есть, надо, чтобы эти люди были губернаторами, смотрителями, офицерами, полицейскими, т. е. чтобы, во-первых, были уверены, что есть такое дело, называемое государственной службой, при котором можно обращаться с людьми, как с вещами, без человеческого, братского
отношения к ним, а во-вторых, чтобы люди этой самой государственной службой были связаны так, чтобы ответственность за последствия их поступков с людьми не падала ни на кого отдельно.
— Что он у вас спрашивает, кто вы? — спросила она у Нехлюдова, слегка улыбаясь и доверчиво глядя ему в глаза так просто, как будто не могло быть сомнения о том, что она со всеми была, есть и должна быть в простых, ласковых, братских
отношениях. — Ему всё нужно знать, — сказала она и совсем улыбнулась в лицо мальчику такой
доброй, милой улыбкой, что и мальчик и Нехлюдов — оба невольно улыбнулись на ее улыбку.
— Дело мое к вам в следующем, — начал Симонсон, когда-тo они вместе с Нехлюдовым вышли в коридор. В коридоре было особенно слышно гуденье и взрывы голосов среди уголовных. Нехлюдов поморщился, но Симонсон, очевидно, не смущался этим. — Зная ваше
отношение к Катерине Михайловне, — начал он, внимательно и прямо своими
добрыми глазами глядя в лицо Нехлюдова, — считаю себя обязанным, — продолжал он, но должен был остановиться, потому что у самой двери два голоса кричали враз, о чем-то споря...
«Это история, скандал, — думал он, — огласить позор товарища, нет, нет! — не так! Ах! счастливая мысль, — решил он вдруг, — дать Ульяне Андреевне урок наедине: бросить ей громы на голову, плеснуть на нее волной чистых, неведомых ей понятий и нравов! Она обманывает
доброго, любящего мужа и прячется от страха: сделаю, что она будет прятаться от стыда. Да, пробудить стыд в огрубелом сердце — это долг и заслуга — и в
отношении к ней, а более к Леонтью!»
Теперь, Верочка, эти мысли уж ясно видны в жизни, и написаны другие книги, другими людьми, которые находят, что эти мысли хороши, но удивительного нет в них ничего, и теперь, Верочка, эти мысли носятся в воздухе, как аромат в полях, когда приходит пора цветов; они повсюду проникают, ты их слышала даже от твоей пьяной матери, говорившей тебе, что надобно жить и почему надобно жить обманом и обиранием; она хотела говорить против твоих мыслей, а сама развивала твои же мысли; ты их слышала от наглой, испорченной француженки, которая таскает за собою своего любовника, будто горничную, делает из него все, что хочет, и все-таки, лишь опомнится, находит, что она не имеет своей воли, должна угождать, принуждать себя, что это очень тяжело, — уж ей ли, кажется, не жить с ее Сергеем, и
добрым, и деликатным, и мягким, — а она говорит все-таки: «и даже мне, такой дурной, такие
отношения дурны».
Но что получается, если перевернуть
отношение между религией и моралью вверх ногами и провозгласить, что
Добро (в этическом смысле) и есть Бог, иначе говоря, что религия исчерпывается этикой?
«Одно и то же не может быть в том же самом
отношении добром и злом, уничтожением или возникновением, оно не имеет самостоятельной силы и способности к разрушению (αι3τοδύναμις ή αϋτοφθορά)…
Отсюда, впрочем, еще не следует, чтобы все, что противоположно гуманизму, тем самым являлось уже
добром, — такой антигуманизм (которым иногда увлекался К. Леонтьев) отнюдь не обнаруживает свободного к нему
отношения.
Агапэ означает понимание, спасительную
добрую волю по
отношению ко всем людям.
Русские моральные оценки определяются по
отношению к человеку, а не к отвлеченным началам собственности, государства, не к отвлеченному
добру.
В этом
отношении вам предстоит сделать еще многое, так как путь
добра бесконечен».
Южнее Александровска по западному побережью есть только один населенный пункт — Дуэ, страшное, безобразное и во всех
отношениях дрянное место, в котором по своей
доброй воле могут жить только святые или глубоко испорченные люди.
— Да милости просим, пожалуйте; я слишком рад и без объяснений; а за ваше
доброе слово о дружеских
отношениях очень вас благодарю. Вы извините, что я сегодня рассеян; знаете, я как-то никак не могу быть в эту минуту внимательным.
Нет теперь больше
добрых старорусских обрядов, даже и по дальним захолустьям нет. Все потерялось в наплыве чуждых обычаев и вновь создавшихся
отношений. Что ни день, то больше новшеств, а извечные порядки умаляются — все отрывается от старого кореня.
Всего менее можно осмыслить
отношение между
добром и злом в сознании дуализма духа и материи.
Это — странное свойство души притупляться под влиянием привычки в совершенно определенном, часто очень узком
отношении, оставаясь во всех остальных
отношениях неизменною. Раньше я не мог себе представить, а теперь убежден, что даже тюремщик и палач способны искренне и горячо откликаться на все
доброе, если только это
доброе лежит вне сферы их специальности.
Дарья Васильевна, старая и глухая сплетница, хотя и добродушная женщина, не чувствовала унизительности своего положения, а очень неглупая и
добрая по природе Александра Ивановна, конечно, не понимавшая вполне многих высоких качеств своей благодетельницы и не умевшая поставить себя в лучшее
отношение, много испытывала огорчений, и только дружба Миницких и моих родителей облегчала тягость ее положения.
Несмотря на те слова и выражения, которые я нарочно отметил курсивом, и на весь тон письма, по которым высокомерный читатель верно составил себе истинное и невыгодное понятие, в
отношении порядочности, о самом штабс-капитане Михайлове, на стоптанных сапогах, о товарище его, который пишет рисурс и имеет такие странные понятия о географии, о бледном друге на эсе (может быть, даже и не без основания вообразив себе эту Наташу с грязными ногтями), и вообще о всем этом праздном грязненьком провинциальном презренном для него круге, штабс-капитан Михайлов с невыразимо грустным наслаждением вспомнил о своем губернском бледном друге и как он сиживал, бывало, с ним по вечерам в беседке и говорил о чувстве, вспомнил о
добром товарище-улане, как он сердился и ремизился, когда они, бывало, в кабинете составляли пульку по копейке, как жена смеялась над ним, — вспомнил о дружбе к себе этих людей (может быть, ему казалось, что было что-то больше со стороны бледного друга): все эти лица с своей обстановкой мелькнули в его воображении в удивительно-сладком, отрадно-розовом цвете, и он, улыбаясь своим воспоминаниям, дотронулся рукою до кармана, в котором лежало это милое для него письмо.
Один директор, будучи
добрый человек и желая вознаградить его за долгую службу, приказал дать ему что-нибудь поважнее, чем обыкновенное переписыванье; именно из готового уже дела велено было ему сделать какое-то
отношение в другое присутственное место; дело состояло только в том, чтобы переменить заглавный титул да переменить кое-где глаголы из первого лица в третье.
Но есть другая проблема, еще более беспокойная, — проблема
отношения свободы и ценности, свободы и
добра.
Так как в основании этой своеобразной морали лежит
отношение к человеку, к живому существу, к личности, а не к отвлеченному
добру, то она носит в высокой степени динамический характер.
Государство по своему происхождению, сущности и цели совсем не дышит и не движется ни пафосом свободы, ни пафосом
добра, ни пафосом человеческой личности, хотя оно имеет
отношение и к свободе, и к
добру, и к личности.
Свободен ли Бог в
отношении к
добру?
Первое
добро не имеет никакого
отношения к райской жизни.
К революции необходимо установить этическое
отношение, и это не так легко, ибо революция есть уже совершенно двусмысленное и двойственное явление, в котором
добро и зло совершенно перемешаны.
И вот нравственный опыт учит нас тому, что
отношения между
добром и злом сложны и парадоксальны, что со злом нужно бороться и что к злу нужно относиться терпимо, что ко злу должно быть беспощадное
отношение и что должна быть свобода зла, хотя и не безграничная.
Он принял ложную постановку вопроса об
отношении Бога и
добра и в своем ответе на ложно поставленный вопрос построил учение о Боге как восточном деспоте и самодуре.
Трагичность и парадоксальность этики связаны с тем, что основной ее вопрос совсем не вопрос о нравственной норме и нравственном законе, о
добре, а вопрос об
отношениях между свободой Бога и свободой человека.
Терпимость не есть равнодушие и безразличие к
добру и злу, терпимость есть добродетель свободолюбия и человеколюбия, бережное
отношение к человеческим душам, к их жизненному пути, всегда сложному и мучительному.
Поэтому в христианской мысли очень остро ставится вопрос об
отношении Бога и свободы, Бога и
добра, свободы и ценности.
Вопросу о различении
добра и зла и о происхождении
добра и зла предшествует более первичный вопрос об
отношении Бога и человека, Божественной свободы и человеческой свободы, или благодати и свободы.
Человек свободен в
отношении к
добру и к ценности не только в том смысле, что он может их реализовать или не реализовать.
Старое
добро заменяется новым
добром, ценности переоцениваются, но никакой переворот по
отношению к
добру не ставит по ту сторону
добра и зла.
Этика может быть совершенно равнодушной к проблеме зла и нимало ей не мучиться, потому что она остается замкнутой и самодовольной в своих законах и нормах и верит, что «
добро» всегда право по
отношению к самому факту существования «зла».
В основе христианства лежит не отвлеченная и всегда бессильная идея
добра, которая неизбежно является нормой и законом по
отношению к человеку, а живое существо, личность, личное
отношение человека к Богу и ближнему.
Фарисейство порождается любовью к
добру, беспощадным
отношением к злу.
Когда Вестермарк говорит, что нравственные эмоции возникли из ressentiment, он высказывает интересную социально-психологическую мысль, которая находит себе подтверждение в современной психопатологии, но это не имеет никакого
отношения к проблеме
добра и зла, возникновению нравственного различения и оценки.
Любовь к самому
добру и неустанное стремление к
добру делает злобным, недоброжелательным и беспощадным по
отношению к человеку.
Законническая, социально обыденная этика дает преобладание
отношению к иерархическому чину, к носителю власти, к иерарху церкви, к монарху, к главе семьи, к начальнику над
отношением к человеку, к человеческому качеству, к творцу, к
доброму человеку, к таланту, к ученому и поэту.
Любовь, как
добрые дела, полезные для спасения души, не может быть источником творчества, творческого
отношения к жизни, не может быть излучением энергии, дающей жизнь и просветляющей жизнь.
Для уяснения хода событий надобно сказать, что
добрый и старый генерал-губернатор отчасти по болезни своей, а еще более того по крайней распущенности, которую он допустил в
отношении служебного персонала своего, предполагался в Петербурге, как говорится, к сломке, что очень хорошо знали ближайшие его подчиненные и поэтому постоянно имели печальный и грустный вид.
Это gnadige Frau не понравилось, и она даже заподозрила тут Егора Егорыча кое в чем, так как знала множество примеров, что русские помещики, сколько на вид ни казались они
добрыми и благородными, но с своими крепостными горничными часто бывают в неприличных и гадких
отношениях.
— Вот это прелестно, милей всего! — продолжала восклицать Екатерина Петровна, имевшая то свойство, что когда она разрывала свои любовные связи, то обыкновенно утрачивала о предметах своей страсти всякое хоть сколько-нибудь
доброе воспоминание и, кроме злобы, ничего не чувствовала в
отношении их.